Олег Волков 3000
На этот раз Серый выглядел гораздо паршивее, чем, когда он, Волков, пробрался к нему в первый раз.
Что не удивительно. Смерть никого не красит.
Наконец-то Олег смог оторвать взгляд от голубых глаз и внимательно осмотрел всю фигуру своего старого друга. Плохо, очень плохо. Разумовский был прикован к кровати крепкими кожаными ремнями. Что-то внутри дрогнуло. Он видел. Своими глазами видел, как преобразился Серый там, в телебашне. Как наслаждался своей победой над Громом. И каким безумным, полным жажды крови был его взгляд, когда он повернулся к наёмнику и вскинул пистолет. Может быть именно поэтому Волков не успел среагировать.
«Планы изменились». Грохот выстрелов. Разрывающая в клочья боль. Всепоглощающая тьма.
Да, тогда, в какой-то миг между болью и тьмой Олег действительно подумал, что это конец.
А ведь план был простой. Он согласился работать на Хольта на одном условии – тот поможет ему и Разумовскому исчезнуть. Это был план Волкова. Забрать друга и рвануть когти прочь. Туда, где их не найдут. Об этом он позаботится.
Но у Серого были другие планы. Кто ж знал, что они включают его, Волкова, смерть.
Только вот даже пять выстрелов оставляли крошечный шанс выжить. И Олег вырвал его когтями и клыками. Как и всегда. Его везение. Его невезение.
И, судя по тому, что он видел сейчас, шанс у жизни вырвал не только он. Но что за жизнь это была?
Он сам, раненый, с ещё незажившими мышцами, с пятью шрамами, такой раздражающе слабый по сравнению с собой прошлым.
И Разумовский… Он жив, но жизнь ли это. Бледная как мел кожа, тяжелое дыхание, спутанные длинные волосы этого ярко-рыжего оттенка, бегущие по лицу слёзы.
Проклятье. Волков на миг оскалился. Это был его друг. Его единственный друг детства. Их тяжелого, одинокого детства.
И этот единственный друг всадил в него пять пуль, и теперь его заставляют страдать в какой-то дурацкой клинике какого-то безумного доктора.
Наверное, следовало уйти. Тихо попятиться и бесшумно исчезнуть за дверью. Оставить всё как страшный сон. Здравый смысл тянул Волкова прочь и тот был готов ему поддаться.
А затем он услышал одно короткое слово, сказанное с непомерным трудом, хриплым шепотом, в котором читалась жажда – пройдя Сирию, ты не можешь не узнать эти интонации.
И Волков остановился. Замер. Моргнул. И понял, что никуда не уйдёт.
- Серый.
Его собственный голос звучал даже хуже, чем у Разумовского. Низкий, сиплый, совершенно охрипший. Таким невозможно кричать, даже долго говорить проблематично.
Ошибка врачей при интубации. Ему повредили голосовые связки. Шанс, что такое произойдёт минимален, но и дурные шансы он тоже всегда выигрывал. Только этот хрип водой не смоешь, он с ним навсегда.
Волков стянул с плеча рюкзак, который прихватил на всякий случай – вдруг ему захочется что-то забрать из кабинета Рубинштейна, и достал бутылку с водой. Жаждой никого не стоит мучать. От поднёс бутылку с бледным губам друга, дал напиться.
А затем задал единственный вопрос, который его по-настоящему волновал:
- Почему?
